Представьте себе,

что в какой-то заваленной барахлом пещере обнаружили странную древнюю конструкцию. Ученые долго бились, чтобы узнать, что это такое. Наконец, определили, что перед ними машина времени, самоходом занесенная не то из будущего, не то из прошлого.

Add a comment

Полный текст: Представьте себе,

Остаться со своими

 

Еще один рассказ о раби Койфмане. Кажется, последний из цикла.

Рав Койфман – один из самых известных в Америке и Канаде меламедов. (Напомним, что меламед – это учитель в хедере, еврейской традиционной школе.) Если вам доведется побывать в какой-либо еврейской общине восточного побережья, спросите о раве Шмуэле Койфмане – его там везде знают. Нам истории о нем пересказал его сын, реб Меир, который в свое время переехал из Иерусалима в Торонто – тоже преподавать в хедере. Такая у них семейная профессия – учителя Торы.

Итак, рассказ о мальчике по имени Пол (рав Койфан появится чуть позже).

Пол родился в обычной американской еврейской семье, далекой от соблюдения заповедей. Жил со своими родителями в Детройте, в достаточно престижном районе. И все у них было как в других американских семьях, кроме одного – папа и мама Пола вечно ссорились.

Ну что ж, скажете вы, бывает и такое. Но в том-то и дело, что в случае с Полом все обстояло намного страшней, поскольку предметом страстных ссор и скандалов в их семье была увлеченность мамы христианством.

Женщина нервная, вечно готовая к срыву, она не находила удовлетворения в окружающей жизни, ей не по нраву было скучное существование, которым не тяготился ее муж, обычный клерк заурядного офиса. Она вечно искала – чего-то нового, духовного, необычного. Такую новизну она нашла в католическом костеле с его торжественной органной музыкой, таинством обрядов и неспешностью ритуалов, за которыми угадывалась мудрость и святость. Женщине не приходило в голову, что не меньше возвышенной святости она могла бы обнаружить в синагоге, в кругу евреев, соблюдающих заповеди. Но она к ним не стремилась, ее не привлекал собственный народ.

Итак, у мамы появилось новое увлечение. Однако папе оно пришлось не по вкусу. Пусть он сам не соблюдал ничего еврейского, но обрезание сыну сделал как положено – на восьмой день. В свое время у папы с мамой была хупа, на дверях их дома висела мезуза. Но не больше! Тем не менее, папе очень не понравились нескончаемые походы жены на какие-то исповеди, распятие на стене их общей спальни и прочие вещи, в которых он не находил никакого смысла. Он так и кричал: или распятие, или мезуза! Мама кричала: руки прочь от распятия! – и обзывала папу фарисеем. В общем, неприятная, громкая ссора, что может быть ужасней для ребенка?

За скандалами родители совсем забыли о сыне, и он рос сам по себе. Но тут начался судебный процесс, родители развелись. Пола, по постановлению суда, отдали маме, поскольку судьи решили, что с ней ему будет лучше, чем с папой.

И уже на следующий день после суда мама отвезла Пола в детский интернат при иезуитском монастыре.

С этого момента и начинается наш рассказ.

Восьмилетний мальчик Пол жил в интернате, где его почти никто не обижал. Здесь был заведен порядок, при котором все мальчики разговаривали тихо, вежливо, и если дрались, то сжав зубы, чтобы не слышали надзиратели.

Все шло по заведенному кругу: уроки, обеды, молитвы, ежевечерняя беседа со священником, куратором группы. Но для Пола во всем этом таилось что-то недоброе, а что именно он сказать не мог, хотя и заметил с недавних пор, что разучился плакать.

Ни ночью не плакал, ни во время драки, хотя раньше, когда родители ссорились, слезы с легкостью катились из его глаз.

Просто теперь он чувствовал, будто за ним с подозрением следят, словно он совершил страшный грех, который нельзя простить, а какой – никто не говорил. И это было самое нестерпимое в его положении – полное незнание собственной вины.

С детства ему было известно, что он еврей и что его родители евреи, хотя объяснить самому себе, что скрывается за словом "еврей", он вряд ли мог.

А тут сидел его класс в тесной столовой, каждый мальчик на своем месте, все неподвижные, как аппликации на серой стене. Попробуй тут пошали, когда по комнате вдоль рядов две монахини катают тележки с рыбой, а в дверях стоит капеллан, или как их там зовут, с капюшоном на затылке, – и у всех троих доброжелательные лица, но губы тонко сжаты, будто они из последнего держатся, чтобы никого не укусить.

 И вдруг монахиня, подвезя тарелки к Полу, негромко прошипела, но так, что все услышали: "Вот ты, Пол, сегодня кушаешь, а твои не едят".

Пол поднял на нее глаза.

Кто-то спросил: "Почему они не едят?"

"У них великий пост, Йом-Кипур", – пояснила монахиня и вздохнула, будто извиняется за евреев.

"Что за пост?" – опять спросили, уже из другого ряда. Пол сидел неподвижно, весь напрягшись.

Монахиня шла вдоль стола, ловко ставила тарелки на стол и говорила, как на уроке: "В Ветхом Завете написано, что евреям в этот день положено поститься, а то Бог не простит грехи. Вот они и постятся".

Более ужасной минуты в жизни у Пола не было. Ему казалось, что сейчас на него бросятся и разорвут на куски. Почему они постятся? О каких грехах идет речь? Какое он к этому имеет отношение?

Но никто не бросился, все приступили к еде, и над столами опустилась привычная непробиваемая тишина.

И только Пол не притронулся к обеду, а так и продолжал молча сидеть, ни на кого не глядя.

Но надо было что-то делать: или взять вилку, или под каким-либо предлогом выйти, иначе не миновать язвительных реплик, типа: смотрите, Пол тоже решил устроить пост; грешил, наверное, много.

Выйдя в коридор, он постоял в раздумье – идти в свою комнату за пальто или бежать в одной рубашке? Решил пальто не брать. Прошел мимо привратника, медленно пересек парк, миновал охранника у ворот, оказался на городской улице – почему-то все двери и ворота оказались открытыми.

Не спеша дошел до первого переулка, повернул за угол – и побежал.

Бежал он без перерыва два часа. В ушах звучала, подгоняя его, фраза: "Вот ты кушаешь, а твои не едят".

В Детройте шел мелкий осенний дождь, утренние улицы пахли прелыми листьями. А он бежал и бежал, не чувствуя усталости, будто спасался от чего-то постыдного, совершенного им вопреки обещанию, данному родителям, – или нет, даже не родителям, а какому-то смутному образу, стоящему над всем этим миром с его дурацкими декорациями: мокрым тротуаром, низким небом, рыбой на завтрак...

Близких родственников у него не было, отец жил в далеком пригороде, о матери он даже не вспомнил. А тут бежал, будто знал, что бежит в правильном направлении, ни разу не задумавшись, куда собственно боится опоздать.

Остановился, когда уже не было сил продолжать бег. Остановился от мысли: куда я бегу?

Куда я бегу, если убежать надо так, чтобы никогда не возвращаться? Он даже не знал, где тут, собственно, еврейский район. Слово "синагога" возникло в памяти тоже не сразу. Постоял, глотая воздух, и спросил у первого прохожего: где здесь синагога?

Сомнения не была, что та находится рядом. Прохожий показал на здание, у которого он остановился. В жизни бывают чудеса, на которые даже не обращаешь внимания, ибо некогда.

Так или иначе, Пол решительно вошел и, не стесняясь своего громкого дыхания, сел в задних рядах.

Люди молились, а он, не знавший молитв, сидел, слушал их напевы, – и медленно оставляла его сердца давняя тяжесть.

Одну только фразу и сказал про себя: "Смотри, я тоже не ем – вместе со своими". Сказал, словно к небесам обратился.

Потом его подвели к раву Койфману, тот взял ребенка к себе, утром связался с отцом. Когда отец приехал, все было четко и быстро обсуждено: через какого адвоката делать запрос в суд о пересмотре дела и т.д. Одним словом, мальчик остался со своими.

Теперь, спустя ровно сорок лет, Пол, отец большой семьи, живущей в Бней-Браке, почти без боли говорит о тех событиях. А сначала было страшно. Особенно болезненно вспоминалась фраза монахини: "Вот ты сегодня кушаешь, а твои не едят". Будто его при всех отхлестали по щекам.

Хотя, если подумать, что в той фразе обидного?


 

Add a comment